28e4ee37

Кривин Феликс Давидович - Ходить - Ходьба, Судить - Судьба



Феликс Кривин
Ходить - ходьба, судить - судьба
Парень и девушка шли по широкой степи, и им было еще далеко до
горизонта. Горизонт был спокойный и ровный, словно ему нечего было
скрывать, а ему было что скрывать, ох, было...
Девушка шла под конвоем, а думала, что идет в дружеском сопровождении.
Она любила своего конвоира и называла его просто Вась. "Вась, куда ты меня
ведешь?" - спрашивала она, делая вид, что не догадывается. Но она
догадывалась, все девушки всегда обо всем догадываются, - правда, не
всегда о том, что бывает на самом деле.
Конвой Вась не отвечал, на подобные вопросы отвечать не положено, он
только торопил подконвойную, а ей не хотелось спешить, ей хотелось
продлить это волнующее приближение к горизонту. Она старалась держаться
поближе к парню, а он по уставу должен был соблюдать дистанцию. А то
обезоружит чего доброго, а там ее поминай. У него в кармане предписание
доставить подконвойную к месту казни. Или каторги. А она думала, что к
месту любви. Она верила, что любовь побеждает смерть, как написал творец
смерти на книге творца любви, чтоб отвести глаза любви от неумолимого
шествия смерти.
Девушка была революционерка, а парень - шпион и стукач, агент охранки и
Чрезвычайной Комиссии, и еще чего-то в этом роде. Но внешне он ничем не
отличался от революционера, партизана и подпольщика. А чем он мог
отличаться? Мы ведь все живем вперемешку - герои, революционеры, убийцы и
предатели. Встречаемся, общаемся, говорим о том, о чем положено говорить,
и молчим о том, о чем говорить не положено. Как тут отличить одно от
другого?
Бывали даже случаи, когда агенты охранки становились во главе революции
и вели ее на казнь, усыпляя пламенными словами. Такими словами усыплял
парень девушку, а она слушала и вся тянулась к нему, потому что он был
парень, а она была девушка.
"Эта штука сильнее, чем "Фауст" Гете", - сказал бы об этой сцене знаток
подобных сцен, выдавая себя за знатока тонких человеческих отношений.
"Любовь побеждает смерть", - сказал бы он, имея в виду всенародную любовь,
существующую наперекор всенародной смерти.
Горизонт все еще скрывал правду смерти, выдавая ее за правду любви. А
здесь, в том самом месте, где парень вел девушку по степи, три мальчика
сидели на берегу моря. Но если хорошо приглядеться, это были три старика.
Жизнь пролетает так, что не успеешь оглянуться, не то что приглядеться.
Берег моря тоже изменился. Сначала он был пустынный, потом на нем
появился пляж, людей набралось - ступить негде. А потом вдруг люди
исчезли, хотя был разгар лета, солнце светило вовсю, и остались только три
старика: в море было запрещено купаться.
Три старика, которым многое было запрещено, жизнь которых прошла в мире
сплошных запретов, ничуть не удивились, что в море купаться запрещено.
Хорошо хоть можно на солнышке посидеть. А запретят - не будем сидеть.
Будем дома сидеть. У телевизора.
Конечно, это слабое утешение. Но ведь мы пришли в этот мир не за
утешением. А за чем мы пришли? Вот и ломай теперь голову: пришли, а за чем
- забыли.
Море безмятежно плескалось, словно с ним ничего не произошло, и все так
же светло и ровно уходило за горизонт, - может быть, туда, куда парень вел
девушку. Но они ничего этого не видели и видеть не могли. В том месте, где
сидели старики и плескалось море, парень вел девушку по сухой и безлюдной
степи. События накладывались одно на другое, пронизывали одно другое, в
мире было тесно от них, а если посмотреть со стороны, в мире не было
никаких событ



Назад