28e4ee37

Кривич Михаил & Ольгин Ольгерд - В Который Раз Про Любовь



Михаил Кривич, Ольгерт Ольгин
В который раз про любовь
Вряд ли мои нынешние сослуживцы поверят, что в студенчестве всем прочим
занятиям я предпочитал футбол. Играя в институтской сборной правого
защитника и огражденный этим высоким званием от происков декана, я мог
позволить себе пропускать все что угодно, - разумеется, кроме экзаменов.
Но лекции в Большой северной аудитории я все же не пропускал.
Большая северная, или, на студенческом языке, БАС, - единственное, что
осталось от старого Технологического после бесконечных перестроек.
Амфитеатр мест на двести так круто падал к старомодной кафедре, что с
верхнего ряда видна была лишь профессорская макушка. Тяжелые скамьи из
натурального дерева, отполированные джинсами многих поколений, стали
глянцевыми; если удавалось разбежаться в узком проходе и с размаху
плюхнуться на зеркальную доску, можно было проехать метр-другой, честное
слово. А еще тут были откидные пюпитры, на которых, люди сказывают,
студенты раскладывали свои тетрадки и записывали лекции. На одном из них,
заляпанном чернилами, вырезано было сердце со стрелой, и трогательная
надпись гласила: "Соня и Тихон сидели зде...". Где вы теперь, красавица
Соня, и кто спугнул помешанного от счастья Тихона?
Здесь сиживал порой и я... Когда читал свой курс легендарный Семен
Григорьевич Книжник, академик, лауреат, почетный член и прочая, мои
тренеры могли спокойно пить чай.
В тот день я немного опоздал и, проникнув в БАС через верхний вход,
незаметно пробрался к месту, некогда служившему прибежищем Соне и Тихону.
В кармане у меня был видеомагнитофон, в сердце - решимость записать хоть
что-нибудь, чтобы потом не одалживать перед экзаменом конспект-кассету.
В лекцию я включился на полуслове: "...концентрацию внимания
технолога-оператора. Чтобы диспергировать компоненты загружаемой шихты,
необходимо держать в поле внутреннего зрения каждую частицу, движение
которой в общем виде описывается формулой..."
Семен Григорьевич сошел с кафедры и, вытянув шею, словно собирался
протаранить доску, стал быстро писать латинские и греческие буквы. Он
всегда так ходил - челюсть вперед, шея напряжена, взгляд устремлен в одну
точку. Сказывалась привычка к волевому напряжению: прежде чем стать
академиком, Книжник лет тридцать проработал на производстве - перемешивал
растворы, разгонял смеси, удерживал плазму, сверлил алмазы. Тогда
специалистов нашего профиля нигде еще не готовили, и, хотя
технологи-волевики уже вовсю работали на заводах, директора держали их на
свой страх и риск, оформляя то снабженцами, то воспитателями в общежития,
и лишь целомудренные академические журналы время от времени печатали
статьи, вежливо обличавшие телекинез как лженауку.
По правде говоря, свой курс академик читал не бог весть как. Зато,
увлекшись, он прямо на лекции мог сотворить нечто из ряда вон. Однажды он
битых полтора часа бубнил про охлаждение газов в больших объемах,
аудитория погрузилась в дремоту, и тогда он решил взбодрить нас. У меня
мороз пробежал по коже. Изо ртов повалил пар, стены заиндевели. Итог
оказался грустным для обеих сторон: половина потока схватила насморк, а
Книжник, хоть и академик, писал объяснительную ректору.
На сей раз лекция была о перемешивании, и вряд ли Книжник для
наглядности стал бы перекидывать нас с места на место. А посему, доверив
учебную процедуру магнитофону, я принялся вертеть головой в надежде найти
себе занятие повеселее. И тут я впервые увидел Клавдию.
Она сидела тремя рядами ниже и чу



Назад