28e4ee37

Кригер Евгений - Свет



Евгений Кригер
Свет
Мы возвращались из штаба пехотной дивизии, расположенного внутри
бетонной трубы под железнодорожной насыпью; там протекала когда-то
небольшая речушка, ее закрыли дощатым настилом, поставили сверху
штабные столы с картами, схемами, телефонами и управляли из этой трубы
долгим и трудным боем за южную окраину Сталинграда.
Речушка порою давала о себе знать, глухо возилась под досками,
хлюпала, просилась наружу маленьким ручейками и лужами, но к этому
привыкли, как будто речушка стала частью штабного инвентаря.
Подходы к трубе находились под огнем немецких батарей,
расположенных на возвышенности, и мы выбирались в поселок по узкому,
размокшему от дождей ходу сообщения, потом лавировали между брошенными
на станционных путях товарными вагонами и наконец выходили к домам с
пробитыми стенами, сорванными крышами, торчащими наружу кроватями,
мокрыми занавесками на продырявленных окнах. Здесь никого уже не было,
люди ушли, и занавески, бившиеся на ветру о камень, казались последним
движением жизни. Как пусто и грустно вокруг!
Но вдруг мы остановились. Мы увидели дым. Это не был горький дым
пожарища, дикий, яростный, мечущийся из стороны в сторону в поисках
новой добычи. Это был плотный, спокойный дым больших печей, давно
забытый нами дым индустрии. Крутыми клубами он выходил из большой,
заводского типа трубы, поднимался к небу и сливался с серыми тучами.
Только люди, побывавшие в Сталинграде в те месяцы, смогут понять,
каким невероятным представилось нам это зрелище, в трех-четырех
километрах от линии боя, посреди разбитых в щепы домов, вагонов,
заборов, в каменной, разжеванной снарядами пустыне, на виду у немецких
батарей. Так же дико было бы увидеть человека, который вытащил на поле
перед вражескими окопами концертный рояль и стал играть Шопена в
царстве войны, где звучат лишь угрюмые голоса орудий.
На поле боя дымила заводская труба.
Перепрыгивая через груды камня, путаясь в телефонной проволоке,
сваленной вместе со столбами, чуть не проваливаясь в оголенные
канонадой подвалы, мы бегом направились к этой трубе.
Я не знаю, как назвать чувства, охватившее нас в эту минуту, -
удивлением или восторгом, но сопротивляться этому чувству мы не могли
и, забыв обо всем, бежали к трубе.
Мы увидели высокое, обожженное, закопченное войной здание. Стены
его были насквозь пробиты снарядами. В воротах нас остановил седой,
строгий старик, долго звонивший куда-то, спрашивая, можно ли нас
пропустить.
Двор был изрыт воронками. В другом его конце по дощатым ступеням мы
спустились под землю.
Бархатная, домашнего вида портьера отделяла узкий коридор от
небольшого помещения, где на стенах висели контрольные приборы,
сигнальные лампы, еще непонятные нам циферблаты с дрожащими стрелками,
рубильники, бегущие по карнизу провода.
Следующее помещение представляло собой нечто среднее между обычным
городским кабинетом и жильем аккуратного холостяка. Как странно видеть
все это в хаосе уличных схваток осажденного немцами города.
Чувствовалось, что люди не только работают здесь, но и живут, и живут
прочно, отнюдь не собираясь отсюда уходить.
Многие вещи, видно, были принесены из дома. Ковры, скатерть с
цветной бахромой на одном из столов, шахматы, мандолина. Рядом с
мандолиной лежала ручная граната. Были даже картины, я почему-то
запомнил их: портрет Пугачева работы неизвестного художника и "Допрос
революционерки" В. Маковского. Тут же стояли телефоны и радиоприемник,
разложенные стопками технические спра



Назад